Бог сохраняет все; особенно - слова
прощения и любви, как собственный свой голос…
И. Бродский

Умирая, не скажу - была…
М.И.Цветаева

Грустно, что наступает время, когда приходится подводить итоги, и так жаль, что  уже не выскажешь ни благодарности, ни любви человеку, так много занимавшего  места в твоей жизни. Так внезапно и странно было то, что случилось с Олей, что мое первое «Не верю!» еще теплится в глубине, и нет сил взять и стереть номер ее мобильного телефона… Есть чувство, что она все равно где-то здесь: в музыке, в стихах, в самых разных местах, где мы бывали вместе и порознь. На Валааме, куда Оля ездила в прошлом году, мы с дочкой одновременно вспоминали одни и те же ее стихи, там мы тоже были как бы вместе c ней..

Но сейчас мне хочется вспомнить о том, чему я научилась у Ольги. Она была замечательным учителем: и математики, и, самое главное, отношения к миру и людям.Что-то в ней было в лучшем смысле слова аристократическое, даже царственное. В любом окружении, на любом фоне выделяла ее та особая свобода человека, сверяющего себя не с обществом и его стереотипами, но с чем-то неизмеримо более вечным и важным. Может быть, это должно быть у всякого поэта: самое лучшее - это то, что ты слышишь из царства Божия, а не из сегодняшнего момента. С одной стороны, Оля почти подчеркивала свою исключительность, с другой - готова была принять любого человека, подняв его до этой своей радостной свободы. Так, однажды, по дороге в консерваторию, встретился ей бомж, опустившийся человек, просивший денег на опохмел. Оля не только денег ему дала, но и на концерт уговорила его пойти: правда, охранник его не пропустил, чему Ольга очень удивлялась. Ей было непонятно, как охранник вообще в нем признал человека неблагополучного, потому что сама она видела перед собой просто человека (страдающего и одинокого). Походы в консерваторию занимали в ее жизни особое место, музыку слушала и любила всякую, но очень поверхностную, этакую «ресторанную», не признавала. Так что однажды мы с ней даже ушли именно с такого концерта, где был гитарист, игравший нечто совсем кафе-салонное. А заканчивались такие вечера неизменно в ресторанчике, хозяин которого необыкновенно уважал Олю и за мамин арабский, и, как нетрудно догадаться, за ее собственную исключительность. Самое удивительное, что однажды мы встретили на концерте пару юных официанток из этого ресторана: они сами подошли поздороваться. Оля не чувствовала возрастных границ: дети, подростки, всяческая молодежь были ей и интересны и равны.

Все ее ученики сразу становились ей  почти что детьми. Так заботилась Оля о них, так принимала близко к сердцу все их трудности и жизненные, и учебные. Всегда старалась помочь, чем могла, всегда ходила с ними на экзамены и апелляции, сидя под окошком и вдохновляя их одним своим видом. Получалось, что в рамки их занятий, иногда весьма продолжительных, входила не только математика, но и жизнь, и литература, и стихи, конечно. Напряженная жизнь ее духа и ума заставляла меня  ожидать от Оли чего-то необыкновенного, поэтому, когда она начинала обсуждать фасон очередного «принцессного» платья, детектив или как сажать цветы, я сначала удивлялась. Особенно удивлялась тому, как хорошо у нее получается все, за что ни возьмется. Впрочем, и в эти достаточно земные материи она вкладывала такую творческую энергию, что иначе и быть не могло. Все, что Оля делала, она делала как бы играючи, без напряжения (а это признак высшего мастерства в любой области). Со стороны казалось, что ее дети, с раннего возраста приученные к самостоятельности, растут как бы сами по себе. Но при ближайшем знакомстве становилось видно, как много душевного труда и любви Ольга как мать вкладывала в них. Их заботы были ей всегда известны,  и она участвовала во всех их делах и занятиях самым творческим и прекрасным образом. Их отношения были  столь же проникнуты любовью, сколь и свободны. Не представляю ее в роли «традиционного родителя», знающего и учащего жизни.  Вместе с тем, что сама Оля обладала необыкновенным запасом и любви, и энергии, и способностей, в других она признавала тоже наличие этакой тайной и чудесной гениальности. Я, случайно дав ей удачный медицинский совет, уверила Олю в своей компетентности как «врача», так что некоторое время после этого она мне звонила советоваться, а иногда и своих друзей пыталась проконсультировать, что меня очень смущало (в силу отсутствия  и знаний, и образования).

Еще Олин урок, который тоже бесценен в  самых разных смыслах, относится  к ее удивительной способности прощать  и не обижаться. Только самая большая несправедливость могла заставить ее обидеться. Так получилось, что как-то раз она попросила меня вмешаться в такую ситуацию, где по отношению к ней человек поступил просто ужасно. Но когда у нее попросили прощения, то Оля даже почувствовала некоторое неудобство, потому что, привыкнув всегда быть с обиженными, она была готова защищать, искать справедливости, и  не могла в этой ситуации стать тем, кого надо защищать.

Как жаль, что так много осталось того, что мы с ней хотели сделать  вместе и не успели! И обед я не приготовила по кулинарной книге Ниро Вульфа, которую Оля мне подарила, и спектакль мы вместе не поставили, а собирались, даже некий костюм был пошит, и младшие дети мои остались без обещанных уроков математики, и  так много музыки и книг - уже вместе не послушанных, не прочитанных, не обговоренных. И вместе с тем, есть чувство такой благодарности и радости, что эта встреча случилась в моей жизни, что любовь, если есть - не кончается,  что именно в ней и заключается то, что остается навсегда, с нами и в нас! И Олины стихи - способ поговорить с ней и о ней, и наши общие друзья, ее замечательные дети… Так что - мы все есть и будем вместе, и здесь, и там.

А.Ц.